ЭНСК

Объявление

В ИГРЕ

31.12.2006 - 31.01.2007 Утренник прошел спокойно. Утром первого января был найден труп.

НОВОСТИ



02.02 Инициатива, движение сюжета и чистка ролей

12.01 Сплетни, страшилки и перекличка.
Подробнее здесь

02.01 Запущен сюжет. Все эпизоды, происходившие до 31 декабря, перенесены в прошлое. Кооперируйтесь и выдвигайтесь на поиски чего-нибудь интересного!

28.12 Администрация желает вам приятного отдыха и напоминает, что что-нибудь может быть скоро произойдет.

23.12 В списке ролей появились классные руководители. Прости, 9А...

17.12 Форум официально открыт. Правила были дополнены еще одним вариантом ведения эпизода.

4.12 Форум находится в стадии допиливания. Если вы попали сюда - вы гордый бета-тестер, друг гордого бета-тестера, ну или волшебник.

ТОПЫ



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЭНСК » Завершенные эпизоды » 06.12.2006 Кровь и бетон


06.12.2006 Кровь и бетон

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://i99.fastpic.ru/big/2017/1224/50/36a5f453fdef10a6de331f613fb74a50.png
Кровь и бетон
вечер 6 декабря / заброшенный заводской цех / Зелёнка и Косточка
Заброшенные объекты привлекают молодежь по разным причинам: наиболее маргинальная видит в них прекрасное пристанище для того, чтобы тайно от прочих выкурить косяк с травкой или загадить пол тонкими шприцами, и без их участия покрытый слоем многолетнего, никому ненужного мусора, другую же брошенные на откуп времени места влекут к себе атмосферой загадочности и таинственности, приобретаемой из вороха фантастических слухов. Причин посетить такие можно найти множество, ведь главным остается то, что их симпатичное одиночество как нельзя лучше дополняет любую шальную мысль, способную влезть в головы скучающих от городского безделья – или душевных проблем, – подростков.

Отредактировано Косточка (2018-01-02 19:47:50)

+2

2

Быстренько махнуть через забор, пробраться в самый дальний уголок мертвого, никому давно не нужного, но по каким-то неизвестным причинам все еще не разрушенного, цеха. Наступить на крысиное дерьмо в таком месте — раз плюнуть, еще проще — наткнуться на шприц. В сотый раз рассмотреть расписание стены разнообразными матами, кое-где обоссаные, разукрашенные чье-то выцветшей блевотой или вообще обгаженные. Тот еще ароматец. Куда смотрит тот плешивый сторож? Сам ведь нечасто сюда заглядывает, видать. Но для ценителей гнездышко сие — рай. Ошиваться здесь могли или конченные идиоты, или бесстрашные нарики, или такие как Олеся, то есть, слегка долбанутые. С бутылочкой пивандрия в руке, самого дешевого и гадкого на вкус. Точно помои, да какая разница, если жизнь и так дно.

Излюбленная фраза местных недоэмо и ноющий по туалетам девчонкам сейчас была как нельзя кстати. Мамашка снова забухала, без труда просрала все деньги, которые выслал его сиятельство папочка. Тот еще кретин, но хотя бы о дочери вспомнил, в отличие от маменьки. Порой Олесе хотелось, чтоб маман сдохла. Но потом она вспоминала, что, наверное, все-таки любит эту алкоголичку. Ведь было же что-то хорошее, надо только вспомнить, вот если напрячься…

Но ничего не вспоминалось. Или это Зеленка не хотела вспоминать, или действительно ничего хорошего не было. Кроме, конечно, пива, ведь его-то в холодильнике всегда было навалом, в отличие от хоть какой-нибудь жратвы. Жрать хотелось сильно, надо было сходит к бабке, но так не интересно. Олесю тянуло не к еде, а  туда, где происходила всякая херня и где смрад стоял такой, словно штабелями хранили рядом разложившиеся трупы. В цеху было спокойнее, здесь не было того слезоточивого амбре, здесь было уютнее. Не было здесь и дружков, которые и обписывали стены своим дерьмом, а после вытирали пальцы друг о друга. Одним словом, скучновато.

Олеся через силу проглотила пойло, поморщилась. Если привыкнуть, то не все так плохо. С минуту она таращилась на крысу, крыса на нее. Переглядки закончились быстро, стоило Олеси без особого энтузиазмом пальнуть по крысе из рогатки. Да, конечно промазать в таком никудышным освещении, но все-таки хоть какое-то развлечение.

Олеся подобрала под себя ноги, устроившись удобнее. Нечто дистрофическое, похожее на не слишком ужасное привидение, легонько выплыло из тени. Не похоже на фигуру дружков-гопников, а значит — очередной лошок, ищущий приключений здесь. Зеленка тихонько соскользнула с парты, бережно поставила бутылку, прокашлялась, чтобы голос стал ниже и авторитетнее.

Стояночка, уважаемый! — совсем уж устрашающее звучать не получилось. Зеленка поняла, что зря бросила курить: Тогда ее голос звучал убедительнее.
Эй ты, сопля, я к тебе обращаюсь! — повторила она и все равно вышло преплохо раз жертва сама приползла сюда, то можно было и поразвлечься. Главное, чтоб не наркоша — с ними вообще говорить не о чем, можно разве что по стенам поползать ради прикола. Но не сегодня.

Олеся ухватила дистрофика за плече, сильно надавила. Ждала, чтоб он или она пискнуло. Пока Зеленка не поняла, что этот кто-то имеет пол. Более-менее мужской. Если окажется слишком буйным, то, вроде как, в бездонном кармашке толстовки завалялся ножик. Бабушка всегда учила, что нужно уметь постоять за себя. Правда только, она не знала, что Олесенька таким образом стоять за себя будет.

Небось, пришла сюда за впечатлениями? Так я тебе их организую, — загробным тоном пропела Зеленка, почему-то решив, что тот дистрофик все-таки девчонка.

+3

3

Новый Год стучался в двери: одергивал за плечо, тянул за волосы, напоминал о себе набившей оскомину рекламой «Кока-Колы» с ее веселой мелодией и таким же вечно веселым Сантой-машинистом, едущим в заснеженное «некуда», однако праздничного настроения не было ни в одной струне души. Оставалось только вспоминать, когда ожидание любимого множеством людей праздника было хоть чуточку слаще нынешней горько-пресной микстуры из тлена и разочарования: то ли когда его мать успешно забыла про существование сына, из-за разрыва с папашей с головой окунувшись в прелести фанатичного трудоголизма, то ли когда решила впервые поиграть в настоящего родителя, но тем самым лишь свалившись своими упреками на плечи Косточки подобно высыпанным на них раскаленным углям.
Апофеоз конфронтации с тех пор не изменился. Тема, в достаточной мере избитая за прошедший год, за которую с лихвой доставалось в школе и на улицах не в угоду желанию на самовыражение.
«Девчачья прическа»
«Пирсинг – это неприлично»
«Сколько моих денег ты изводишь на свои осветлители?»
«Совсем больной – ногти красить?»

Висок до сих пор горел после удара по нему: окрасившийся фиолетовым пятном-кляксой, уговаривал вновь прикоснуться пальцами к кусающемуся болью синяку лишь затем, чтобы тут же отдернуть их – напрасно убедиться в том, что никуда он не исчез. И не исчезнет – точно так же, как свет редких уличных фонарей не превратится в роняемые солнцем кинжалы лучей, если долго на него смотреть. Это был не первый раз, когда приходилось уходить из дома затем, чтобы успокоиться и привести в порядок разодранные нервы.
А наивысшей глупостью в порыве злой обиды сталось забыть про куртку – декабрьской зиме чужие проблемы безразличны.
Вернуться? Еще чего.
– К черту вас всех, – прозвучало озлобленное бормотание стучащих друг об друга зубов из-под глубоко натянутого капюшона старой, но любимой кофты.
Он и не заметил, как добрался до покошенного забора, некогда преграждавшего свободный путь на закрытый после старого инцидента заводской цех. Да и какая разница, где искать уединения? Сам город давил на него одиночеством и держать маску оптимизма в глазах других становилось непосильной ношей. Иронично – это место начинало ассоциироваться с самим собой. Уничижительно, но верно – такое же брошенное всеми и никому не нужное для того, чтобы вернуть к прежней жизни. Не нужное, чтобы защитить – от чужого вторжения и вандализма, ставшего второй кожей этого цеха поверх слезшей краски советских стен.
Разве что, чей-то голос совсем не вписывался в останки рабочего помещения.
Голову тут же кольнула простая мысль: не обращать внимания. Если проигнорировать, выцеживал внутренний голос, она отстанет. Ей наскучит. Уйдет. Они чаще только кричат. Оскорбляют. Угрожают. Реже – трогают. «Просто игнорируй» – продолжал вещать упертый советчик. Косточке уже не единожды доводилось нарываться на «пацанчиков», с наступлением сумерек приватизирующих под свои задницы любую удобную развалину, однако меньше всего он рассчитывал встретить кого-нибудь из них здесь – все же, кости некогда рабочего цеха по объективным причинам находились не на первом месте популярности. Так, во всяком случае, полагал сам Косточка: по его мнению, энским любителям пояснить за понты и разложить все по понятиям сподручнее заселить какую-нибудь высохшую после визита их коллег подворотню, нежели переться в подобное отдаление.
Однако обнаруженная фигура не спешила оставлять его в покое. Косточка нарочно не смотрел в ее сторону, дабы не провоцировать сильнее, но подзывавший девичий голос показался ему знакомым. Впрочем, неудивительно – не такой уж большой город, чтобы за пару лет не познакомиться с голосами наиболее активно существующих его гопников. Для человека с внешностью Косточки это вообще не представляло особого труда – хоть энциклопедию пивной фауны Энска составляй.
– Ай, больно же! Ну чего тебе? – чрезмерно резко отреагировал девятиклассник, пожалуй, позволив себе подобный тон лишь потому, что знал, какого пола его провокатор. В некотором роде было даже удачно, что он не натолкнулся на какого-нибудь бритого под ноль парня с кастетом на изготовку – разговор с такими представителями маргинальной общины имел свойство в кратчайшие секунды окрашиваться самыми мрачными цветами покалеченной жизни, если ноги вовремя не успевали спасти.
– Тьфу ты... Зеленка, – дрожа не то от холода, не то от накатившегося страха фыркнул Косточка, когда, повернувшись, увидел зеленые волосы схватившей его девушки. Формально, он даже знал эту редкую гостью своей школы, без особого труда запоминающуюся цветом волос. Помнил он и то, что говорили про нее некоторые его одноклассники, а, тем паче, выходцы классов постарше.
Достаточно зловредная особа, с которой Косточка никогда не стремился иметь дел из очевидных на то соображений.
– Честное слово – не до тебя сейчас. Надо – уйду, только давай без разборов, а? Ну пожалуйста.

Отредактировано Косточка (2017-12-24 22:04:41)

+3

4

Олеся присмотрелась к тому, что успела обозначить как жертву. Со сравнением она, конечно, поторопилась, ибо от мяса тут не было почти ничего — мешок костей. То самое тощее, похожее на дохлую рыбу, такое несчастное и еще ноющее. Какого хрена ты явилось сюда, если не хотело с кем-то встретиться? На переносице Зеленки появились морщины, при виде которых обычно добрая часть школьников бросалась врассыпную. А это мелкое ничтожество еще вякало! Совсем рехнулось… Зеленка ощутила острое желание врезать ему под дых вот прямо сейчас, но сдержалась — как-то слишком быстро, даже не посмакуешь толком.

Табло завалил, чмошник! — озлобленно огрызнулась Олеся, продолжая с жаром сжимать плечо жертвы. Да, это был девятиклассник, имени которого Зеленка не знала, да и знать не хотела, но отпиздить его считалось чем-то вроде обязательного ритуала среди ее знакомых. Только она почему-то оставалась в стороне. Ну, до этого дня. Этот мелкий гомик не знал, что полез палкой в осиное гнездо.

Ну, а как еще? Когда не совсем дружелюбному человеку говоришь «давай вот без драки, а?» сразу готовься к тому, что отгребешь по полной. Тем более, если тот человек — дама, какая-никакая, но все-таки. Барышни слышат одно, а делают другое, даже вот такие гоповской натуры. Разве можно отложить агрессию на потом? Это как будто сказать волку: «Садись на диету», положив перед ним сочный большой кусочек свежего мяса.

Олеся, как каждый уважающий себя гопник, решила немного поиздеваться над Костлявым. Не в поисках деда Мороза он сюда забрел ведь, осознанно искал уютное уединенное местечко для того, чтоб пускать сопли и жалеть себя. Олеся готова была помочь ему: пускать сопли костлявое недоразумение точно будет. Было не до церемоний. Зеленка поволокла за собой барахтающееся тело прямиком по невероятному ковру из окурков, шприцов, презервативов и прочего дерьма, которым был захламлен пол. Знали бы рабочие цеха, во что со временем превратится это место! Облевались да обматерились бы.

Она молчала, смотрела на Косточку, которого силой прижала к стеночке одной рукой. Второй рукой Зеленка ловко выудила из кармана тот самый перочинный ножик; он был малость туповат, но в данный момент это Олесю интересовало мало — пригрозить ублюдку, а может быть, даже оставить на его мордашке парочку порезов — самое то, сойдет. Да и вообще, нож был, скорее, частью имиджа, чем реальной угрозой кому-либо.

Отрезать тебе язык? — поинтересовалась Олесенька, описала ножиком круг перед лицом шкета, а после, чтобы костлявый не подумал, что она из разряда той гопоты, которая только галдеть умеет, пнула его в живот кулаком.

Зеленка вдруг ощутила себя феминисткой. Она боролась за равные права всех гопниц с гопниками, а еще сильно волновалась за репутацию. Чтобы вот такие червяки потом воняли, что не боятся девчонок? Да черта с два!

Насладившись собственным ударом и вполне внушительным запугивающим взглядом, Зеленка потянулась за пивасиком. Удивительно, но теперь пить его было не так противно, словно помои вдруг превратились в мед. Олеся удовлетворенно ухмыльнулась, не выпуская из виду Косточку, во второй ее руке все еще находился ножик.

Пиво будешь? — вдруг спросила Зеленка. Ответа она не ожидала, а взяла все в свои руки: подняв голову Косточки за подбородок (ножик пришлось сложить обратно в карман), девица залила его рот отвратительным пойлом. — Что, не нравится? Вот и мне не нравится, — насмешливо добавила Олеся, заставляя Косточку глотать мерзкое пиво.

Когда бутылка опустела, а по лицу и верхней несчастного девятиклассника стекала липкая жидкость, по ошибке названная пивом, Зеленка опечалилась. Она вздохнула:
Денежки есть? А то выпивка закончилась… — ей казалось, что у еврейских мальчиков всегда есть баблишко. У такого хлюпика они точно были — на бинты и йод точно. Нужно же ей к чему-то прицепиться, а что еще взять с этого едва живого дистрофика?
Ну, сам отдашь? Или как?

+3

5

Сопротивляться было бессмысленно. Сопротивляться было опасно. Эта неприятная истина стала бы понятна любому другому человеку его комплекции и положения, оттого послушно последовать туда, куда усилиями гоповатой старшеклассницы пролегло направление, оказалось тем выбором, что носит название «безальтернативный». Холод бетона, к которому довелось быть прижатым, хорошо чувствовался через неплотную ткань кофты – и особенно явственно ощущался кусок арматуры позади, своим заискивающе выглядывающим из стены коротким концом уткнувшийся Косточке промеж лопаток.
Словно «остроты» ощущениям и без того недостаточно было.
– Ой, да брось, ты же не собираешься... – не скрывая скепсиса в голосе, Косточка недоверчиво поглядел на вооружившуюся ножиком Зеленку, однако – вопреки своей уверенности в том, что та всего лишь блефует, – почти сразу же зажмурился, как в ожидании удара, который вот-вот должен был пройтись по его личику кровавыми разводами и новой порцией синевы от гематом. Но даже это казалось лучше – гораздо лучше, – надуманного девушкой, поскольку отхватывать по «щам» девятиклассник привык, а вот иметь дело с чем-то острым и металлическим, расторгающим целостность кожных покровов его организма, совершенно не хотелось.
Потерять язык – или иную часть легко вырезаемой перочинным лезвием анатомии, – на заброшенном заводском цеху было отнюдь не той перспективой, о которой мечтал Косточка всю свою недолгую жизнь в позабытом богом Энске. Это вообще не было тем, о чем он мечтал. С другой же стороны, если рассуждать здраво и объективно взглянуть на место, в котором довелось жить, то именно к этому все и стремилось с тех пор, как в голову Косточки закралась самоубийственная мысль о яркой внешности.
Рано или поздно он обязан был угодить в чьи-нибудь более цепкие руки, которые прервут череду этих удачных вылазаний сухим из воды, большей своей частью перемешанной с отстоями.
Отстои, разумеется, в смысле наделенных признаками человека отбросов социума.
А если вдуматься еще сильнее, то выйдет, что он и сам недалеко от таких ушел – только уже в другом плане.
«Вот ведь конченная стерва» – подумалось Косточке, на деле лишь сумевшему испустить тихий стон боли, с которым отозвался желудок на кулаком зеленовласой гопницы. Было действительно очень больно – на несколько секунд пареньку показалось, что кто-то сплел морской узел из его кишок, а затем резко стянул его еще сильнее, чем следовало бы, превращая содержимое живота в один перетянутый ком из внутренностей и нервных окончаний. Постепенно боль стихла – почти так же резко, как и появилась. Зародилась в месте удара и отдалась в позвоночный хребет, со временем затихнув где-то там же, в районе поясницы, как будто чужая рука сумела пробить насквозь субтильное тело, чудом не повредив жизненно важные органы.
Оставила после себя лишь ощущение... голода? Такого ноющего и мучительного, словно бы желудок сам себя пожирал изнутри.
На предложение пива от своей истязательницы Косточка не успел ответить – у бедолаги попросту не оказалось времени на то, чтобы осознать ситуацию, когда ротовую полость обожгло горьким привкусом дешевого солода, тут же продолжившего свой путь из полости почти осушенной бутылки в глотку юноши, беспомощного перед превосходящей его в физических данных Зеленкой.
Пришлось проглотить. Поморщиться от отвратительного вкуса – но проглотить.
– Мерзкую же хрень ты пьешь, – тихо фыркнул Косточка, не то вредничая, не то надеясь, что гопница не придаст этой фразе особого значения, а, тем более – не воспримет за обиду. Удивительно, как он вообще в подобной ситуации мог думать о том, чтобы показывать задатки характера. Совершенно не вязалось это с застывшим в глазах испугом и дрожью по телу, встревоженным не только ощерившимися в страхе нервами, но и промерзлой погодой вокруг.
А последовавший вместе с закончившимся пивом вопрос справедливо поставил паренька в тупик.
– Ты правда полагаешь, что у человека, шастающего в тонкой кофте по такому морозу, могут быть с собой деньги?
Вздохнув, Косточка окинул девушку красноречивым взглядом и невольно запустил руку в задний карман своих джинсов, в следующую минуту выуживая оттуда четырежды смятую купюру сотенного номинала.
– Как бы повезло, не более, – словно в оправдание добавил он перед тем, как протянуть неприглядного вида бумажку потребовавшей ее Зеленке. Жалко совсем не было – настолько безразличен под тягой депрессивных мыслей был вопрос материальных благ для Косточки, что, присутствуй на то возможность и нужда, без вопросов бы переписал на зеленовласую и квартиру, в которой жил.
Потом бы, безусловно, жалел об этом.
Но значительно позже.
Сейчас же, откупиться – было одним из наиболее оптимальных и привлекательных вариантов.

+3

6

Косточка упорно напоминал Зеленке тех юродивых жителей города, которые целыми днями слонялись по улицам с протянутой рукой и выпрашивали деньги, при этом постоянно давили на жалость и упоминали о своих многочисленных болячках. Подобные люди у Олеси не вызывали ни малейшего сочувствия — они ее страшно бесили. Такие сгорбленные, чумазые, худые и нищие, обернутые в старое тряпье… Только и ждали, чтобы пришел кто-то и помог им, а сами даже и пальцем не шевелили ради себя же. И этот пацаненок далеко не ушел, он как будто искал неприятностей, но успевал еще выпендриваться, словно и знать не знал, что в таком мрачном месте могут водиться твари вроде Зеленки.

Настоящий кретин. Никакого терпения не хватало уже. Олеся выхватила скомканные сто рублей из его руки — не деньги, а туалетная бумага, настолько неряшливо сложенная.
Слушай, ушлепок, прикуси язык, — рявкнула Зеленка, демонстративно разорвав купюру. Нечасто она позволяла себе такие выходки, деньги ведь нужны были всегда, однако сегодня — просто сам гопический бог велел. Этот мешок костей действовал на нервы, причем не хуже, чем вилка, которой усердно проводили по гладенькой тарелке. Да и голосок его писклявый был похож на раздражающий скрипящий звук.

Руки Олеси задрожали. В заброшенном помещении было прохладно, но не настолько чтобы заставить ее замерзнуть. Теплая одежда и обувь не позволяли, к тому же. Просто Зеленку буквально распирало от невероятной злости: глаза гневно сверкали, наливались кровью, а в груди ядом разливалась ярая ненависть. В первую очередь, к себе. Но себя бить Олеся не собиралась, поэтому собиралась всю свою злость согнать на мальчишке. На унылом, поникшем мальчишке, который еще успевал дерзить. Вот подонок! Олеся ухватила Косточку за шею, нажимая на кадык, словно собиралась выдавить его к чертям собачьим оттуда.

Говорят, что ты мальчик. Я вот так не думаю. Мне кажется, что вот это, — она надавила на кадык большим пальцем, а после ехидно посмотрела на Косточку, ожидая от него трусливой реакции, уж больно хотелось увидеть страх в его глазах. От этого Зеленка получала страшное удовольствие и чувствовала себя круче, выше этого мелкого засранца.

Давай просто удалим его? Как прыщик? — парировала Зеленка дальше, продолжая сжимать тонкую шею Косточки. Под пальцами пульсировали вены, можно было расслышать и прерывистое дыхание самого мальчишки, хотелось, чтобы он охрип, вот тогда его голос перестанет быть настолько гнусным. Так казалось Олесе. Она думала, что сможет исправить что-то прямо сейчас. И снова воткнула палец в кадык, задержала его там на несколько секунд. По коже пробежались знакомые мурашки, ознаменовавшие эйфорическое чувство превосходства — это воистину блаженство, когда знаешь: есть кто-то слабее тебя и ты можешь без проблем лишить его жизни, он даже защитить себя не сможет.

Нет. Конечно, убивать Косточку она не собиралась. Только помучить, припугнуть, заставить страдать, плакать и так дальше по списку. Зеленка — не обычная гопота на районе, а та, которая еще и слегка садистична. То есть, если обычно гопоту интересовали деньги, телефоны или просто беспорядочные махачи, то Олеся в этом плане была эстетом — ей нужны были эмоции, а не только крики и боль.

Могу выдавить и то, что бултыхается у тебя в штанах. Но мерзко туда лезть, — брезгливо заявила Олеся, на мгновение опустив взгляд вниз, как будто раздумывая. Но издеваться еще и над пресловутым еврейским достоинством не стала. Спустя минуту, когда хриплое дыхание Косточки полностью удовлетворило ее, она и вовсе отпустила его. Свою дозу на сегодня она, кажется, получила. Стало легче, отпустило, больше не хотелось зависать на дне. Ну, до завтра точно.

Давай вали отсюда, говнюк, пока еще ходить можешь , — скользнув взглядом по тощему тельцу, недовольно прыснула Зеленка. Ну, не может такое чудо быть мальчиком, ну не может. Это не мужик, а вообще непонятно что.

+3

7

Косточка, хоть и запоздало внял совету зеленовласого «палача», в конечном итоге благоразумно притих – здравый смысл подсказывал, что и впредь лучшим решением окажется держать язык за зубами, ведь когда плохое настроение уступило место здравомыслию, заодно с последним пришло и осознание того, в какое дерьмо довелось вляпаться. И зачем он только решил сюда прийти? Ведь можно было бы забиться в какой-нибудь подъезд и отсидеться там. А теперь – бесславно морщиться от боли, с которой чужой палец уткнулся в его шею, надавливая на хрящ кадыка – единственное, что оставалось делать в ситуации, стремительно принимавшей все более пугающие обороты.
И не то, что бы Косточка верил в сыпавшиеся девушкой на него угрозы – подобное, напротив, было привычно. Оскорбления – тем более. Уничижение по половому признаку знакомо дополняло последние критерии. Нет, это точно было не в новинку.
Просто Зеленка сама по себе нагоняла долю самого настоящего первобытного ужаса, совладать с которым оказалось непростой задачей.
Но, хвала всем небесным и кармическим силам – если таковые существуют, – отпустила, напоследок наградив хрипящего от хватки пальцев паренька нелестными комментариями, всколыхнувшими в груди того жгучую обиду. Вместе с употребленным чуть ранее пойлом, по нелепому стечению обстоятельств именуемому пивом, это вызвало реакцию абсолютно обратную той, которую бы могла ожидать Зеленка – и на которую намекнула, милосердно позволяя покинуть территорию цеха.
Реакцию, обратную тому, что называют инстинктом самосохранения.
Такую, которая вовсе не вяжется со вложенным природой в каждое существо стремлением к выживанию.
– Для девчонки ты слишком злая, – исподлобья фыркнул Косточка после того, как сполз по стене на устланный многолетней пылью вперемешку с грязью и бетонной крошкой пол. Тело все еще сотрясалось от холода, вспоенного ощущением панического трепета перед инициатором физической распри, но в большей степени по-прежнему подверженное влиянию погоды, нежели неподдельному страху перед гопницей.
Он, впрочем, не любил придерживаться стереотипов о том, что представительницы женского пола в обязательном порядке должны быть нежными, чувственными и ранимыми. Однако Зеленка по всей справедливости законов жанра претендовала на звание «бешеной сучки», как мысленно и была окрещена согнувшимся в приступах фантомных отголосков боли юношей, достойно обогнав предшествующее «конченая стерва». Удивительно, но в каком-то роде это даже привлекало – сродни латентному мазохизму, когда способность предсказать хотя бы частичный объем от грядущих болезненных последствий не становится причиной для срочного бегства из тех условий, в которых все будет осуществленно.
Подобрав ноги, прижав колени к груди и обняв руками, Косточка недовольно поглядел на Зеленку снизу вверх.
Как никогда хотелось высказать то, что гремучей смесью скапливалось на языке.
– Кхе... Да просто тебя никто не любит и никому ты не нужна, вот и выплескиваешь свою злость на других, – продолжил он более мягким тоном, но все же ощутимо вздрагивая от любого встречного движения, на которое могли спровоцировать гопницу его слова. Перспектива новой порции избиений казалась уже не такой страшной,
В конечном счете, не дождавшись удара, Косточка с подобием грустной ухмылки уткнулся лбом в колени, добавив уже гораздо тише, как будто обращался не столько к Зеленке, сколько к самому себе:
– Как, впрочем, и меня.

+3

8

Вот же мразь! Зеленка подозревала, что особым умом Косточка не обладал, но не думала, что все настолько плохо. Любой нормальный человек давно мы смылся прочь, только пятки бы сверкали, а этот горемычный не просто остался рядом с агрессивной девицей, а еще и осмелился снова открыть свой рот. Видимо, не зря люди говорили, что с евреями лучше не связываться — не пальцем деланные.
Олеся свирепо заскрипела зубами. Вывести ее из себя — дело обычное, как два пальца об асфальт. Агрессия только-только покинула ее, но могла вернуться обратно, на этот раз уже более мощным потоком ударов и ругательств, после которых Косточка вряд ли сможет подняться с места и раскрыть свой паршивый рот. То ли смелый, то ли дурной. Скорее всего, именно дурной.

Зеленке было не до сентиментальных бесед о трудном детстве, об издевательствах сверстников и прочей лабуде, которая творилась сплошь и рядом в этом сранном Энске. И не только здесь. Счастливые подростки порой казались чем-то эфемерным и мифическим, их как будто не существовало вовсе.

Ну ты отсталый. Какого хрена ты мне об этом говоришь? — Зеленка нахмурилась. Нет, даже не так. Она состроила такую рожу, что, казалось, ее лицо вот-вот треснет от раздражения. Она не знала, куда деть себя в тот момент и как бы снова не сорваться, потому что снова бросаться с кулаками на кусок дерьма она Олеся не хотела. Потому что это дерьмо говорило правду и Зеленка об этом прекрасно знала. Много в Энске таких недолюбленных детей, которые рано или поздно сходили с ума, ощущая грубую нехватку каких-то сказочных теплых чувств. Олеся явственно ощутила укол ядовитой обиды, поглотившей всю злость и ненависть.

Несложно было найти ахиллесову пяту человека, который постоянно искал тех, кто слабее и испытывал свое превосходство, издеваясь над такими простофилями, ботаниками, глупыми девчонками и так далее. Зеленка не особо раздумывала над тем, кого дрючить. Сегодня под руку попался Косточка, и ему повезло, что вспышки агрессии у Олеси сейчас были какими-то быстрыми и легкими.

Мимо Косточки пролетел средний размеров кусок кирпича и с грохотом шмякнулся о стену. Зеленка не прицелилась, но стало немного легче. Ей вдруг захотелось покурить. Сигарета между зубами всегда выручала Зеленку — вкус и запах табака успокаивали, даже если тот табак был самым дерьмовым, вперемешку с какой-нибудь крошкой из отходов или из сорняков. Она была готова поднять более-менее свежий окурок и закурить, однако сдержалась: в таком месте можно было подцепить заразу похуже мелкого еврейского засранца.

Легкой смерти ищешь? — поинтересовалась Олеся, из-под лба поглядывая на паренька. Ему не хватало только старой шляпы и трости, чтобы выйти на улицы и начать попрошайничать. Так жалко он выглядел. Жалко, да-да, жалко. Даже Зеленка успела его пожалеть, правда, приступ жалости длился всего несколько секунд. Эх, а все-таки повезло мелкому девятикласснику, на месте Олеси сегодня здесь могли быть и другие члены уважаемой гоп-стоп компании.

Я не собираюсь дубасить тебя. По крайней мере, сегодня. Хочешь поплакаться о несчастной жизни — пожалуйста, только мне это не интересно, — парировала Олеся, словно не она только что готова была заляпать кровью Косточки тяжелые бетонные стены старого цеха. Зеленке бы милую улыбочку — сошла бы за обычную девчонку, в голове которой жили шмотки, мальчики и свежие сплетни. Но она не улыбалась, а как-то слишком заинтересовано поглядывала на Косточку, словно собиралась проводить эксперимент, что-то вроде вскрытия, только без самого физического вскрытия.

Почему ты косишь под бабу? — вдруг осведомилась Зеленка, которая хоть и не косила под мужика, но на ту самую обыкновенную русскую бабу не походила совсем. — Неужели ты действительно гомик?
Олесенька рассчитывала на честный ответ, что-то между: «да, я тот еще пидор» или «нет, просто рожей не вышел», остальное она бы вряд ли поняла. Раз уж Косточка застрял посреди цеха, почему бы не устроить ему допрос? Без соплей только.

Ну, чего молчишь? А-а-а, боишься? — дальше она засмеялась так оглушительно громко, что с ветхого потолка посыпалась побелка и штукатурка. К счастью, ржать Зеленка прекратила быстро и сразу же выжидающе уставилась на Косточку, словно ее смертельно интересовал ответ на поставленный вопрос. 

И курить все еще дико хотелось.

+3

9

– А что, неприятно? Вот так новость.
В каком-то роде Косточка действительно оказался удивлен – неужели и у гопников бывают чувства? Может, они еще по ночам в подушку плачут, с утра кошечку гладят, а по воскресеньям и вовсе – косые взгляды на церковь бросают? Впрочем, если отбросить сарказм, подобная теория имела полное право на существование – ведь люди есть люди, какими бы они не старались казаться или какими бы они не были, загнанные в капкан обстоятельств; подвешенные на бескомпромиссные условия внешней среды, в которой выросли.
Не могут же такие, как Зеленка, и впрямь оказаться одной лишь оболочкой из нервов и кожи, лишенной хоть капли общечеловеческих светлых чувств?
Те, которых встречал Косточка, точно умели делать три вещи: злиться, ненавидеть и бухать. А эти родственные со всей людской породой эмоции в купе с гедонистическими стремлениями уже о чем-то говорили. Точно так же, как и кирпич, хоть и пролетевший мимо, но вынудивший Косточку едва ли не подпрыгнуть на место от неожиданности, спровоцированной громким звуком столкновения тяжелого предмета с обнищавшей заводской стеной. Он понимал: не было ничего трудного в том, чтобы заставить этот кусок строительной продукции испытать на прочность непосредственно кости неспособной к скорому бегству жертвы.
Однако же, траектория не выбиралась несмотря на удобные условия – точно так же, как и горсть новых ударов не обрушилась на лицо или тело.
– Будь оно так, ты бы позволила мне полюбоваться на отдельно лежащие зубы прежде, чем спрашивать, – без вызова, но с ноткой не вяжущейся с предшествующим поведением апатии ответил Косточка. Даже слегка расслабился – когда услышал, что новых побоев не планируется. Все же, успокоения ради продолжал рассуждать внутренний голос, даже такие, как Зеленка немногим отличаются от всех прочих – может, за исключением одной лишь мотивации, обуславливающей привычку искать силу в унижении тех, кто таковой не обладает.
– Пф, еще чего, – беззлобно фыркнул юноша.
Можно подумать, он всерьез собирался обнажать душу перед девушкой, которая только что чуть было не обнажила его органы – в фигуральном, разумеется, смысле. Косточка начинал сомневаться, что даже такая оторва – по слухам, – как Зеленка, была способна на убийство особой жестокости с самозабвенной расчлененкой просто из-за того, что увидела в случайном госте своего уединения податливого мальчика для битья.
Хотя, чего там скрывать – нож в ее руках заставил изрядно понервничать.
Однако, как бы то ни было в более гуманной действительности, а зеленовласая гопница совершенно не тянула на титул того самого понимающего человека, с которым бы Косточка с удовольствием предался взаимному душеисцелению под градус сладкой «блазы». Да и обижать при этом Зеленку собственным – уже совершенным вербальным выпадом, он не стремился. Просто даже у терпил бывает предел. Ляпнул банальную избитую фразу, не подумав перед этим ничем, кроме собственной обиды – удивительно было только встретить что-то согласное в реакции того, кому адресовался очевидный укор.
«Гомик...»
Противное одним лишь своим звучанием слово, вызывавшее у Косточки гримасу искреннего недовольства: в таких местах, как Энск, данная дефиниция была едва ли не родственна приговору. Самому опасному и жестокому, которые только позволяли себя маленькие городишки, разбросанные по областным швам. За последний год участившихся «разбором полетов» у него выработалось множество вариантов оправданий своей внешности, но сейчас, когда живот ныл после удара, горло – жгло остатками саднящей боли, а в голове не было ничего, кроме зловредного недовольства, даже не хотелось как-то изворачиваться в ответе.
Он не соглашался и не отрицал.
Не хотел задумываться над такой – в его собственных глазах, – ерундой больше, чем требовалось.
– Наверное, по той же причине, по которой ты сейчас распиваешь здесь свою гадость в полном одиночестве: так уж вышло, – не без оттенка все той же обиды проронил Косточка, стуча зубами, – Ты тоже отнюдь не сказочная принцесса в розовом платье и с диадемой. Но ведь это не мешает тебе все равно оставаться девчонкой.
Он промолчал с несколько секунд, а потом все же хмыкнул, добавляя разбавленным в легкой иронии тоном:
– Да и скучно было бы с такими милыми овечками.

+3

10

Не стоило надеяться на прямой ответ, ну, а кто будет говорить бешеному человеку, готовому в любой момент сорваться и снова наброситься с кулаками на кого угодно, о своей нетрадиционной ориентации? Зеленка не подумала об этом. Она вообще редко задумывалась над глобальными вопросами, например, почему она такая ненормальная, или почему она постоянно рвется в драку, или почему чужие сексуальные предпочтения не дают ей покоя. В ее компании никто не любил мальчишек со смазливой мордашкой, больше похожих на девчонок. Девчонкам, даже самым тупым и потерянным гопники прощали почти все. Потому что этих девочек тоже можно было трахнуть. Трахаться оно же всегда лучше, чем по роже бить слабый пол — удовольствия больше. А вот трахаться с такими вот Косточками, половая принадлежность которых металась между «м» и «ж» гопники не решались, боялись, что может понравиться.

Зеленка, к счастью, себя не относила к лицам неопределенного пола и хоть выглядела далеко не как типичная девчонка, сохраняла какие-то крошечные остатки женственности. Волосы она не обрезала, хотя и хотелось однажды подстричься практически под ноль. Вот удивилась та мерзкая классуха, да ее бы инфаркт хватил! Но так сильно рисковать своей внешностью Олеся не стала — хватило и зеленой краски, похожей на ту, которой окрашивали все покосившиеся заборы в их глухи. Классная и так очень «обрадовалась», а Олесе и этого оказалось достаточно.

А ты мечтал встретить на моем месте разрисованную фифу? Ну да, они только тут и водятся, — насмешливо спросила Зеленка. В голове не укладывался тот факт, что Косточка не гомик или, по крайней мере, решил притворяться не таким.

Я все никак не могу тебя раскусить. Че ты бродишь вокруг да около? Пидор — значит пидор. Не пидор — значит не пидор, — мрачно воззрившись на тощее тело, напоминающее чем-то спичку, Олеся снова вспомнила о сигаретах. Почему-то никто не предупреждал ее раньше, что бросить курить так сложно, все только и галдели о расслабоне, ни слова о зависимости.

Косточка еще и подливал масла в огонь. Ну, не любила Зеленка этих речей, ей важен был сам ответ. А этот шкет все никак не хотел признаться в том, что он гей. Или не ней. Не разберешь его, в каком там направлении его член встанет. Если вообще встанет.
От таких мыслей Зеленка поморщилась. Какого хрена она вообще о таком подумала? Словно больше не о чем думать вообще! Например, снова о сигаретах. Чем дольше смотрела Олеся на Косточку, тем больше понимала, что пора снова начинать курить и лучше будет сделать это прямо сейчас.

Мерзкое на вкус пиво оказалось крепким и коварным, в том смысле, что ударило в голову только сейчас, медленно и неторопливо напомнило о себе захмелевшим взглядом и легким помутнением в итак бестолковой голове. Зеленка едва заметно пошатнулась, хоть до этого держалась ровно. Лучше бы она действительно выкурила с пол пачки паршивых сигарет, чем пила пиво, от которого сейчас пошатывалась, словно неваляшка, упорно пытавшаяся остановиться и стать ровно.

Минздрав вежливо предупреждал о вреде алкоголя. Более разрушительным его влияние было для молодых неокрепших организмов, только-только ступивших на славных путь употребление. Нужно было больше практики и примеров — трудовик или мамашка, которые давно собаку съели на делах алкогольных. Надо было думать прежде чем великодушно обещать Косточке некое подобие перемирия. Нужно было врезать ему несколько раз да и смыться себе со спокойной душой отсюда, за сигаретами смыться и наконец-то смачно затянуться.

Происходящее в следующий момент можно было охарактеризовать как: «ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ, ПАЦАНЫ!!!» Зеленка не отдавала себе отчет в действиях, наверное, потому что собиралась окончательно убедиться в том гомик тот пидор или не гомик. Просто как-то нужна была жирная такая точка в этом разговоре, а еще пивандрий не позволял Олесе поступить иначе, он как будто толкал ее к Косточке. Да, во всем виноват алкоголь, это он заставил Зеленку схватить дистрофическое тело несчастного еврейского мальчишки, сильно прижать к холодному металлическому станку, много лет стоявшего тут без дела, а потом… А потом точно виновато пиво! Потом Зеленка решила, что кулаками делу не поможешь. Она не думала снова, впрочем как всегда. То был не поцелуй, то был какой-то глубокий засос, потому что слишком грубо, без соплей, без всего того от чего трепетали обычные девчонки.

Насладившись вдоволь тем, что натворило пиво (не сама Олеся, нет), Зеленка отстранилась от девятиклассника. В голове молнией пронеслась мысль о том, что творить такие чудеса могла только настоящая идиотка, уж никак не та страшная гопница, вгоняющая в ужас всех мелких и не очень школьников.
Только пикни — пришибу, понял? — заявила она на всякий случай, вцепившись за воротник свитера Косточки, точно клещ. Вряд ли Косточке захочется хвастаться таким сомнительным достижением.

+3

11

– Я ожидал встретить никого, – честно ответил Косточка с притязаниями на хоть малейшую состоятельность подобных ожиданий. В довесок ко всему только и смог, что беспомощно пожать плечами – так, чтобы любому стало понятно: нарваться среди останков фабричного производства на пьяную агрессивную шалопайку с кислотного цвета волосами, совершенно не вписывающуюся в атмосферу постсоветского запустения, совершенно не вписывалось в пейзаж первоначальных его планов. Впрочем, винить в том – кроме самого себя, – было некого, ведь так устроен этот маленький символичный город: куда не ступи, а вероятность повстречаться с маргинальной прослойкой его населения на спад пойти не поторопится. И если обычно быстрые ноги за заблаговременно накинутый на голову капюшон ради меньшего внимания помогли Косточке ретироваться от проблем еще до их критического с ним соприкосновения, то в этот раз все вышло совершенно по-другому.
– Да почему же тебя это так волнует? – уже чуть раздраженно отреагировал подросток на явно не дававший Зеленке покоя вопрос.
Можно подумать, рассуждал он, это действительно имеет какое-то огромное значение для никак не связанных с ним людей. Но это же Энск – значит, имеет. По неизвестным причинам личная жизнь других волновала здешнюю массу порой сильнее, чем их собственные проблемы. Ждать следующей выходки гопницы долго не пришлось – не успел Косточка окончательно прийти в себя после горячего приветствия, как вновь ощутил упирающееся металлическим холодом в спину бездушное железо обернутого в многолетнюю ржавчину станка, к которому был прижат с той же легкостью, с какой молодежь сминает в руках жестяные банки из-под пресловутой Pepsi.
Он уже было зажмурился в немом, но ожидаемом прощании с частью своих зубов, как вместо сбитых костяшек кулаков Зеленки почувствовал, насколько кардинально поменялась ее тактика – вместе с уже знакомым горьким привкусом во рту, ответственность за который справедливо возлегла на исчерпавшее себя пиво.
Но противным это назвать было нельзя. Если позабыть о прокладывающем себе путь под кожу морозе и свившейся узлом боли в пострадавшем животе, поцелуй – едва ли не засос, – с Зеленкой оказался по-своему приятен. Косточка и сам невольно поддался чужому порыву, инстинктивно подхватывая проявленную гопницей инициативу – неумело в виду первенства подобного опыта, но с каким-то азартным любопытством. Почти интересом. Неизвестно только, что в этот момент беспокоило его сильнее: тот факт, что прелесть первого поцелуя пришлось растратить на подобную Зеленке девушку или же то, что предшествовали ему отнюдь не самые лестные события.
А может, это просто такие брачные игры у самок гопников?.. Ах, как знать.
– Думаешь, что мне кто-то поверит? – не скрывая скепсиса, звеневшего в голосе вперемешку с недоумением по завершению их слюнообменной близости, переспросил Косточка.
Мф... Будем считать, что ты просто меня спросила, а я просто ответил: «Нет».
Поежившись, словно стряхивая с плеч налет самых разномастных по своей природе ощущений, девятиклассник беспомощно облизнул губы – без тени сожаления или отвращения на задумчивой гримасе, как бы демонстрируя тем самым, что если поцелуй ему и не понравился, то явно не вызвал каких-либо мерзостных позывов организма.
Разве что, пуще прежнего раскрасневшееся лицо выдавало тот объем смущения, который схватил паренька в свои тиски.
– Порвешь же, ну.
Тактично напоминая о том, насколько недолговечен окажется материал его одежды под столь жесткой хваткой, юноша сам взялся за запястья Зеленки в надежде отцепить ее пальцы от ревностно прижавшегося к горлу воротника толстовки. Однако лишь убедившись в том, насколько бессмысленно его потуги, решил сменить стратегию, опустившись руками к пояснице Зеленки и забираясь холодными ладонями под ее одежду – так, чтобы мороз ощутимо кольнул кожу, вынуждая ослабить пальцы на стянувшейся горловине.
Алкоголь не на шутку вскружил голову – не только Зеленке, но и Косточке, пускай последний и выпил заведомо меньше, чем зеленовласая бестия. Да и разве же много нужно молодому организму, чтобы поддаться тем безрассудным эмоциям, на которые он толкает?
Косточка поджал губы, напрасно маскируя за этим жестом проступившую на физиономию довольную ухмылку. О чем именно он в тот момент подумал – неизвестно, однако руки отдергивать от Зеленки не спешил, не то пользуясь моментом, чтобы согреть озябшие пальцы под ворохом ее одежды, то ли наслаждаясь этой странной гаммой ощущений от возможности дотронуться до горячей кожи. Повинуясь слепому интересу, повел их выше – медленно и ненавязчиво, но с любопытным заискиванием на встречную реакцию ощупывая зябкими подушечками пальцев линию чужого позвоночного столба. Отчего-то впервые за время сегодняшнего «общения» с этой одиннадцатиклассницей создавалось впечатление, что по стремительно пунцовеющей мордашке она ему больше не съездит.

+3

12

Оказалось, что не все настолько плохо, как могла представить себе Зеленка, бросая косые взгляды на девятиклассника в школьном дворе. Нет, она раньше как-то задумывалась о том, как бы совратить несчастного еврейского мальчишку, всеми силами пытающегося закосить под милую девчонку, но алкоголь помог ей додуматься до совершенно немыслимых ранее вещей. Поцелуй не казался чем-то противно-омерзительным, разве что дарил неприятный привкус во рту — то самое пиво, похожее на помои ничуть не прибавляло романтики. Да и не было ничего романтического, ничего такого, что располагало нормального здравомыслящего человека на интимный лад. Холод, сырость, вокруг — хлам и грязь, привлекательного критически мало. Однако для того, кому терять было нечего и просто хотелось поразвлечься искать что-то хорошее среди кучи дерьма не имело смысла.

Олеся и не пыталась как-то отстраниться или убрать от себя шаловливые ручонки мелкого шкета. Желание огреть его чем-то тяжелым по голове отступило практически сразу, уступило место легкой дрожи, которая бегло промчалась по спине, стоило только Косточке коснуться пальцами теплой кожи. В горле отчего-то резко пересохло, несмотря на выпитое не так давно пиво. Что-то клацнуло в голове, словно переключило передачу, перевело Зеленку в какой-то совершенно иной, «ручной» режим. Она успокоилась, взгляд ее больше не был таким угрожающим, а стал безмятежным. Ослабила хватку не выпустила из рук тонкую ткань свитера, теперь Олеся точно так просто не отпустит этого «гомика».

Пятнадцать лет — самая пора для того, чтобы распрощаться с тем, что обычно подростки пренебрежительно называли «фу, девственность». Зеленка уже все решила за обоих: она-то со своим «фу» распрощалась в восьмом классе. Если бы у нее спросили: «А как это было?», она пожала бы плечами и неуверенно ответила: «Не очень», потому что не помнила толком, потому что была в доску пьяна. Сейчас дело обстояло иначе — алкоголя в ней было намного меньше, но отчего-то Косточка вдруг показался неебически привлекательным мужчиной, с помощью которого можно было получить удовольствие. По крайней мере, перепихнуться на скорую руку.

Ткань под пальцами Олеси угрожающе затрещала. Свитер стремительно покинул свое место, слетев с Косточки через голову и приземлившись на грязный пол. Следом последовали штаны, тряпкой слетевшие вниз — пришлось немного повозиться с молнией. Тощее, хиленькое тельце — совсем не то, что ожидаешь увидеть от того самого «неебически привлекательного мужчины», но Зеленка не обращала внимания на телосложение мелкого. Она и сама не была крупной или фигуристой, все время пряталась под мешковатой одеждой, создавая эффект «капусты».

Ее руки быстро сгребли Косточку в охапку, крепко-накрепко прижав к себе. Она снова поцеловала его, только на сей раз не так грубо  и безобразно, мягче, чувственней, но так же глубоко и жарко. И ей понравилось, как в тех жутких женских романах у маман в комнате, где девицы ощущали как жарко им становится, как кружится голова и все прочее, в красках описанное на страницах книги. Зеленка не привыкла ходить во круг да около, не любила ждать и не была поклонницей затянувшихся прелюдий. Единственной мыслью, которая промелькнула в ее зеленой голове было: «Презервативы», но их не было. И вряд ли они были у дистрофика Косточки — девственника, дрочившего по ночам на гей порно. Впрочем… можно обойтись и без резины, если исполнить все грамотно.

Давай быстрее, — более чем понятно произнесла Олеся, отстраняясь от Косточки и намереваясь избавиться от собственной одежды. — Если ты, конечно, хочешь. Хотя какая нахрен разница? — она усмехнулась, с напором налегая на девятиклассника и прижимая его к бетонному полу, как раз в том месте, где тряпками валялись вещи паренька.

Будет ли холодно? Не будет, если справиться со всем быстро. Будет ли больно? Разве что Косточке, никак не Зеленке, которая вряд ли позволит мелкому сделать что-то не так. Будет ли стыдно? Может быть, потом, завтра или послезавтра, однако своего стыда Зеленка не выдаст, снова включит гоп-стоп и поминай как звали. Будет ли приятно? Зависит от того, как поведет себя Косточка.

+2

13

Пока тонкости изменившейся действительности все еще медленно сознавались Косточкой, вместе с этиловой негой впитываясь в раззадоренный поцелуем юношеский рассудок, Зеленка не теряла времени даром, вынуждая резче адаптироваться под чужую инициативу. Оказать ей сопротивления подросток не мог, а если вдуматься – то и не хотел. Обескураженный ее поведением, он не протестовал как-либо против попыток гопницы избавить его от одежды. Но когда вслед за свитером, отсутствие которого заставило ревностно обхватить руками дрогнувшие под окружающей температурой плечи, раздался шорох поддавшейся на уговоры девушки джинсовой молнии, пунцовый пожар в миг залил лицо девятиклассника, спрятав под оттенками яркого румянца обусловленную природой бледность.
Дыхание, как плетью выбитое из груди, тяжелым грузом слетело с тонких губ, тут же сомкнувшихся в гримасе робкого интереса. Закусив нижнюю, Косточка только и сумел, что смущенно опереться руками на скелет некогда рабочей станковой конструкции, надежной расположившийся позади. Пожалуй, в иной раз он так бы и застыл, стыдясь собственной наготы перед Зеленкой, однако не то алкоголь, придававший пластичность воспаленному плотской жаждой рассудку, не то уличный мороз, пожиравший чувствительную к зимним нотам кожу вынудили быть смелее – прочь от разочаровывающей перспективы превратиться в бревенчатого истукана.
Остатки смущения растворились в новом поцелуе, с которым Зеленка впилась в его губы. Этот был уже не таким, как первый. Другим. Даже ощущался – по-другому, совершенно иначе; приглашал попытаться самому ответить на заискивающую глубину распалявшего желание действия, подхватить смягчившийся напор чужого языка своим, не обращая внимания на привкус от гадостного пива. Руки Косточки вновь сомкнулись на девичьей талии, однако в этих прикосновениях смелости чувствовалось больше – в тот момент, когда одна из них спустилась ниже, смыкая пальцы на ягодицах Зеленки и посылая в голову сполох мыслей о том, какой располагающей фигурой на самом деле обладает маскирующаяся под мешковатой одеждой одиннадцатиклассница.
А ведь так сразу и не скажешь.
– Да, действительно: какая разница, хочу ли я? – наверное, ни один риторический вопрос во всем Энске не звучал с такой концентрацией смешанного с ехидством скепсиса, которым оказался пресыщен ответный тон Косточки.
Впрочем, он все равно хотел.
Не мог не хотеть.
Хотя бы потому, что Зеленка была сильнее.
Где-то на периферии сознания неожиданно вспыхнул вопрос о том, как зовут ее на самом деле – память упорно не хотела вынимать имя зеленовласой девушки из своих архивов, хотя Косточка определенно его слышал из уст других учащихся четвертой школы. Может быть, Оля?..
Нет, что-то по своему созвучное, но явно другое.
Задумываться было некогда. Не то время и не те обстоятельства для подобных рассуждений. Лопатками Косточка уже чувствовал все изъяны фабричного пола, от которых не спасала даже толстая ткань расстеленного по тому свитера, но отчего-то не обращал внимания на причиняемый бетонными останками дискомфорт – будто намеренно не позволял тому занять первенство среди обширного спектра чувств, испытываемого организмом. У Зеленки уже не должно было остаться сомнений в желаниях объекта ее внезапной страсти – по тому, с каким азартом в глазах тот наблюдал за ней; по пальцам, скользнувшим вверх по бокам – следом за снимаемой одеждой, с привкусом сомнений замерев подле чужой груди, но затем все же накрыв ее, сжимая в ладонях приятные формы – с тенью беспокойства, словно запоздало испрашивая на то позволения.
Косточке определенно нравилось – и не понять этого было бы трудно тому, кто занял положение «сверху».

+2

14

А было действительно прохладно в первые несколько секунд. По старому зданию вдруг забродил холодный ветер, который жалил неприятными морозящими прикосновениями горячую кожу. Зеленка понимала, что нужно поторапливаться. Мальчишка не сопротивлялся и был готов ко всему, что только взбредет в зеленую голову. А еще недавно Косточка казался таким милым и наивным мальчишкой, который густо краснел и закрывал глаза, завидев сцены эротики в кино. Даже в этом худющем девятикласснике жило нечто, что обычно называли тем самым «мужским началом», которое становилось внезапно твердым при виде оголенного женского тела или под чьими-то искусными прикосновениями.

Смелость Косточки приятно удивляла. Зеленка позволила прикасаться к себе, она получала удовольствие, она чувствовала как наливается ее грудь и становятся твердыми соски. Однако она не позволила Косточке слишком долго и тщательно изучать собственное тело.
Момент — и Олеся сорвала с Косточки тряпочку, все еще прикрывающую уже вполне напрягшуюся плоть. Похвастаться большим опытом в знании чужих членов Зеленка, к несчастью, не могла, но увиденное не вызвало у нее негативной реакции. Она провела рукой по длине напряженного органа, чувствуя буквально каждую пульсирующую в томном ожидании вену.

Она видела как смущается Косточка, пытаясь выглядеть при этом смелым и нахальным. Это несколько забавляло Зеленку, ибо сама она не ощущала стыда и смущения, она вообще как будто отключила все эти эмоции. Словно не тот мелкий пидорас находился под ней, готовый начать пресловутый «сеанс любви», в народе именуемым просто трахом. Да, не стоило рассчитывать на лишнее нежности, какие-то робкие прикосновения и нелепый шепот на ушко в стиле: «О, давай, дорогой, поглубже, о, еще». Зеленка намеревалась сделать так, чтоб эта мелкая сволочь кричала под ней, чтобы извивалась, чтобы чувствовала потом не смогла соскрести себя с холодного плоского пола.

Холодный ветер все еще бродил по заброшенному цеху, заглядывал под станки, гонял по зданию жестяные банки и словно пытался выдворить оттуда и Зеленку с Косточкой. Если такое вообще возможно — и холодно, и жарко одновременно, чем-то похоже на лихорадку, когда у тебя температура под сорок, но не совсем так. Зеленка неторопливо и мягко прошлась пальчиками по причинному месту, легонько мазнула по головке, внимательно следила за реакцией, девятиклассника резко подрачивая его член. Ей показалось, что Косточка более чем готов, ровно так же как и она сама — она прекрасно знала, что ждать больше нельзя. И, избавившись от жалких остатков одежды, оказалась сверху, направляя член вовнутрь себя. Оседлала смачно, быстро, резко, вжав хрупкое тело Косточки в бетонный пол, с характерным звуком и с крепко поджатыми губами, чтоб не заорать. Ей не хотелось, чтобы шатающиеся где-то рядом (а они всегда где-то рядом) гопники услышали что-то лишнее. Нахуй надо.

Она торопилась, каждое ее движение было наполнено грубости и было слишком уж прерывистым, совсем не нежным, и плевать было на Косточку, который, казалось, что-то непонятное хрипел внизу. Олеся и не думала о последствиях, которые обязательно будут. Так всегда бывает, когда спишь с совсем левым человеком в каком-то стремном месте.

Охренеть, правда? Вот и Зеленка охреневала от того, что вытворяла. Впрочем, ее все устраивало: ей было в кайф.

Отредактировано Олеся Косенко (2017-12-29 03:03:35)

+2

15

Заняться сексом с гопницей в промерзлом помещении, полном мусора, голых стен и осыпавшейся бетонной крошки - в общем-то, хвастаться особо нечем. Все же, не гераклов подвиг, да и для городка вроде Энска это могло считаться своеобразной нормой, повсеместно практикующейся всеми теми, кому не лень или кто не страдает целомудренностью предубеждений. Или просто не из брезгливых. Можно подумать, у молодежи нынче так много мест, где оная может развлечь себя подобным удовольствием. Косточка довольно часто - не без крупиц собственной зависти, - слышал, что для наиболее популярных среди «слабого» пола его сверстников обзавестись веселой ночкой труда не составляет - бутылка «трех топоров» и любая из кукол отдастся им хоть в ими же и зассанной подворотне.
Было бы главное, на что там опереться.
Конечно, Косточка понимал, что подобное было скорее преувеличением, чем устаканившейся правдой всей подноготной города, однако кому, как не ему было знать, что в каждом слухе есть доля правды. Исходя из опыта, он и вовсе имел право утверждать, что правды в местных сплетнях зачастую бывает больше, нежели следов богатой фантазии неизвестного их источника.
Ах, да и зачем вообще задумываться о подобных вещах, когда есть возможность принять непосредственное участие?..
Его нос до сих пор не был разбит, во рту не чувствовалось металлического привкуса крови - видимо, Зеленка была не против. Лучшая провокация к тому, чтобы прекратить сдерживаться, поддаться соблазнительному любопытству - удовольствием отзывающемуся в объекте вольностей. Времени на это было дано немного, но все же пальцы успели подробнее изучить грудь одиннадцатиклассницы, сжать чувствительную плоть напряженных сосков меж хладной кожи фаланг указательного и среднего пальцев. Чуть оттянуть те на себя, бросая вкрадчивый взгляд на выражение чужой физиономии - в попытке отыскать в ней одобрение или недовольство опытом, подхваченным из просмотра заурядного порно.
Впрочем, зеленовласая явно наслаждалась - не столько побуждала действовать еще смелее, сколько самолично рвалась зайти дальше.
Закусив губу, Косточка невольно выгнулся под накрывшими член ласками ее пальцев - едва ли не толкаясь навстречу движениям руки, наслаждаясь теплом чужой ладони. Это чувствовалось иначе, нежели когда сам себе - более приятно, более возбуждающе. Уже не получалось следовать слабевшей тактике, играя в смелого и уверенного - смущенный румянец, сильнее прежнего заливший лицо, с потрохами выдавал неготового стать чрезмерно инициативным юношу. Впрочем, был ли хоть малейший смысл пытаться столь фальшиво натянуть на себя маску умельца, если Зеленка очевидно догадывалась о его неопытности в этих делах?
Пожалуй, куда лучше расслабиться, отдавая себя ей на растерзание. Да, это выглядело привлекательно. Звучало привлекательно. Отчего-то подчинение в такой момент вовсе казалось пиком стремления всех внутренних фетишей. И тот протяжный стон, который сорвался с губ Косточки, в совершенстве демонстрировал его поражение перед сильной девушкой. Хотелось стонать громче и чаще, но смущение тугой петлей стянулось вокруг горла, позволяя только хрипло мычать с угрюмым притязанием на настоящие стоны - впрочем, только лишь «пока».
Руки вернулись к бокам Зеленки после кратковременной паузы, ушедшей на то, чтобы та полностью разделась; прошлись по изгибам обнаженной талии и сразу же скользнули на бедра, судорожно сжавшись там - от неожиданности последовавшего проникновения. От властности, с которой его «оседлали». Влажно и горячо. И, вроде бы, ничего особенного в первые мгновения - но какое-то ощущение, приятной истомой вгрызавшееся в мышцы тела, все-таки чувствовалось. Разгоралось сильнее с каждым резким движением Зеленки, встречаемым инстинктивно подающимися ей навстречу бедрами. Глубже, быстрее, с большей амплитудой. Срывало с губ жаркое дыхание, что, встречаясь с низкой температурой, свидетельствовало о себе белесым туманом всполохов пара, отражалось довольно-кричащими стонами от фабричных стен, когда стихали все прочие звуки - словно намеренно смакуя в своих пределах звуки удовольствия покорного подростка.

+2

16

Гордиться было нечем: почти что жесткое изнасилование мелкого девятиклассника вряд ли способствовало взятию какого-нибудь важного достижения, приумножению авторитета или чему-нибудь подобному. Однако Зеленка все же испытывала некое чувство сродни гордости, в том смысле, что она в который раз доказала себе, что сильнее и если захочет, то может нагнуть любого, ну или почти любого. Это чувство невероятно грело душу и в разы увеличивало дозу удовольствия, получаемого при непосредственном контакте с телом Косточки.

Зеленка не могла припомнить, когда последний раз чувствовала нечто подобное: когда казалось, будто кто-то залил под кожу горячий воск, все внутри словно пылало, плавилось, лишало рассудка и не позволяло дышать ровно. Может быть, Зеленка просто не помнила, а может быть, получалось так, что спала она не с тем, с кем надо или как-то не так. Почему она раньше не подумала о том, чтобы затащить в старый цех какого-то несчастного паренька, которому явно не хватило бы духа и сил чтобы противостоять ей? Это было так прекрасно знать, что ты круче и подчинять себе "сильный" на словах пол, вертеть им и не думать о том, что чувствует то тело внизу.

До ее слуха долетали какие-то несуразные звуки походившие на отчаянное пыхтение, вперемешку с томными стонами, какими-то полу вскриками и хрипотой. Она чувствовала, как пальцы Косточки сильно впиваются в кожу на боках, словно он пытается как-то поучаствовать в процессе, помимо того, что может предоставить свой еврейский член. Внутри все горело, пульсировало, расширялось и сужалось, отчего сдерживаться становилось невыносимо сложно. Не то, чтобы Зеленка не позволяла себе стонать, ей просто хотелось сделать это не так громко, чтобы расслышать голос Косточки или хотя бы его писк. Она подозревала, что мелкому не очень удобно елозить по холодному полу, наверняка в зад ему впивались осколки пивных бутылок или еще хуже, но... разве это должно было ее беспокоить? Зеленка хотела просто использовать Косточку, получить желаемое и выбросить его как ту самую банку из-под мерзкого пойла.

Еще несколько резких, отрывистых рывков — и бедолага Косточка уткнулся головой о молчаливо холодную сталь станка. Он мог бы долбануться башкой, если бы Зеленка не прекратила свои необузданные скачки, не начала испытывать нечто вроде переживания. Не хотелось, чтобы Косточка отключился в самый неподходящий момент, по крайней мере, пока Зеленка не кончила.

Естественно никаких вопросов типа: "Ты как?" не последовало. Олеся бросила на мелкого несколько внимательных взглядов, при этом выглядела она слегка уставшей, но сохраняла свое "я", что позволяло ей еще и смотреть на Косточку как на кусочек говнеца, пусть и весьма полезного в данной ситуации. Пришлось оттащить его подальше от угрозы, подняв за плечи и прижав к себе, к затвердевшей груди, к колотящемуся бешено сердцу. Такая поза подразумевала под собой более изысканные движения, мягкие, чуткие. Это было приятнее. Не намного тех сумасшедших скачек, по-своему хорошо. Казалось даже, что в таком плавном, но глубоком темпе кончить можно быстрее, чем в диком и слишком пылком.

По спине пробежался холод, он снова напомнил о себе. Зеленка добавила движениям страсти, намереваясь завершить начатое, пусть не так скоро, но и не совсем в полудохлом ритме. Олесе снова снесло крышу, только на этот раз уже не из-за алкоголя, а из-за еврейского члена. Кто бы мог подумать... Но стыдно пока не было, вообще было похуй. Пока главное — феерично кончить.

На плече Косточки заалел след от хищных зубов Зеленки, кое-где виднелась проступившая кровь. Она вцепилась в него, сжала, как будто снова хотела задушить. Да что там! Она и сама уже почти не дышала, делала это отрывисто, тяжело, словно вот-вот должна была потерять сознание. Черт возьми, почему все так охуенно-то, а?

+2

17

Боль не ощущалась так, как прежде: огнем вспыхивала на периферии сознания, но гасла тем быстрее, чем чаще раздавались чавкающие звуки соития. Замирала – покорно, но настороженно, до следующего раздражителя; лишь затем, чтобы снова раствориться в едкой щелочи мазохистского удовольствия. Иной раз бездушный кусок металла мог бы неприятно закончить столь беззаботный акт соития – от возможной потери сознания при ударе с его поверхностью Косточку отделяли еще несколько тактов подобным тем, что заставили уткнуться затылком в бесхозный ныне инструмент заводского производства. Девятиклассник лишь слегка поморщился от ощущений – пока еще милосердное напоминание окружающей обстановки о себе не шло в сравнение с теми клочьями болезненных уколов, которыми впивались в кожу ошметки архитектурного мусора, язвили ее новыми царапинами – бесконечным количеством мелких порезов, удушенных клыками почти что первобытных инстинктов.
Зеленка по-прежнему не теряла своей надменности: иного и не следовало ожидать от человека ее типажа. Однако даже столь пренебрежительный взгляд, с настороженностью и тенью усталости мазнувший по нему после предотвращенного инцидента, выдавал в гопнице присутствие беспокойства. Вероятно, завязанного исключительно лишь на ее эгоизме – страхе безвозвратно обронить то, что сейчас так сильно требовалось, но все равно: даже такой мираж беспокойства сумел польстить Косточке.
А вместе с выгодно переменившейся позой юноша сумел проявить активность и со своей стороны, не просто покоряясь чужой воле, а самолично толкаясь навстречу движениям Зеленки – сохраняя ту плавность, с которой она насаживалась на его член, но стремясь проникнуть внутрь нее настолько глубоко, насколько было возможно. В размеренную сторону поменявшаяся амплитуда движений подстегивала продолжать. Ему хотелось продолжать – снова и снова; хотелось, чтобы не прекращало чувствоваться тепло тела гопницы, сливавшееся с теплом его собственным; хотелось удержать ритм ее дыхания в том хаосе, с которым он ударял по его шее и плечам.
А ведь еще несколько минут назад подросток и представить не мог, насколько приятнее находиться членом в Зеленке, чем в пальцах своей руки под нелепо-преувеличенные звуки актрис с экрана монитора. Теперь же эти пальцы были заняты делом куда более полезным, с каждым новым толчком ревностно сжимая ягодицы девушки, старались прижать ее теснее – чтобы толкнуться еще глубже. Замереть так – на осколок мгновения, коротко вслушиваясь в набат сердцебиения, в кусающую мышцы истому, во взбешенный рой остроконечно-нежных впечатлений, – перед тем, как продолжить страстно повторяющийся цикл, неизменно приближающий обоих к яркому финалу.
Так велико искушение – прижаться к красивой груди Зеленки, щекой ощущая ее жар вместе с ударами погребенной в грудной клетке мышцы. Слишком трудно удержаться. Язык, кротко обведя ореолы возбужденного соска, лизнул напряженную плоть и тут же замер – в трепетно-навостренном ожидании, какой окажется реакции девушки и прозвучит ли новый звук ее наслаждения. А затем и губы накрыли собой облюбованную часть, обволакивая сосок гопницы теплом, резко контрастирующим с притязанием лап неусыпного холода. Стараясь не сбиться с ключевого темпа, Косточка с азартом продолжил начатую ласку, изредка сменяя язык зубами – слегка оттягивая аккуратно зажатую в них плоть и одновременно с тем сладко вздыхая.
Простонав почти во весь свой голос, он был прерван уже чужими челюстями, сомкнувшимися на плече – до приторной боли, пронзившей каждую клеточку тела, соперничающей с грязным наслаждением. Оно скапливалось внизу живота все сильнее вместе со сладостно-мучительным напряжением, желавшим выплеснуться наружу, стремившемся к разрядке знакомыми ощущениями, предвещавшими скорое завершение. На счастье Зеленки, Косточка вовремя успел одуматься – среагировать на луч здравомыслия в терзаемом похотью рассудке и оттолкнуть девушку от себя – вот кто точно не нуждается в уроках секс-просвета, которые все равно не светят такому захолустью, как Энск. Все произошло достаточно быстро и почти сразу же юноша оказался сверху, с томными звуками изливаясь на живот наконец-то оказавшейся «снизу» гопницы.
Холод стал жалить ощутимее – вместе с мыслями, на мгновение почувствовавшимися свинцовыми, давящими на задыхающийся разум. Это было осознание произошедшего – безнадежно запоздалого и неимоверно постыдного.
– Только не по лицу, пожалуйста, – тихо взмолился Косточка, когда, словно в резком испуге отстранившись, оглядел плоды своей работы и незамедлительно прикинул неутешительные шансы на выживание.

+2

18

Блаженство, неземное блаженство испытываешь, когда напряженное тело вдруг становится таким легким и воздушным, что кажется — еще немного и ты взлетишь. Вот как после прошумевшей страшной грозы, вдруг становится так хорошо и приятно… Олеся смаковала сие ощущение, на секунды ей показалось, словно она вообще отключилась и пережила нечто сродни трансу, когда вдруг видишь себя со стороны, отдельно от тела.

Она дрожала. Но не от холода.

Она облизывала сухие губы, она чувствовала ужасную жажду.

Она позволила себе стать уязвимой на эти несколько секунд. Стать слабее, чем тот мерзкий еврейский мальчишка.

Но… к сожалению, это ощущение нельзя было заморозить или продлить. Косточка совершил одну ошибку. Одну очень страшную и неприятную ошибку. Это более чем отрезвило Олесю, вернув ей прежний постоянно мрачный вид. Конечно, Косточке не повезло, что он успел отстраниться и кончил внутрь, однако и такое окончание было столь противно… Зеленка поменялась в лице: ее словно перекосило, несколько раз она вздрогнула, почти сразу же испытала огромнейшее желание заставить Косточку слизать эту гадкую вязкую жидкость, так сказать, заставить его же убрать за собой. Она гневно взглянула на парнишку, брезгливо поморщилась и подтянула к себе его же свитер, коим без особого удовольствия и вытерла с себя уже остывшую сперму.

Ты охренел что ли вообще? Кретин! — свирепо завопила она, швырнув в сторону уже испачканный свитер. Требовалось всего лишь одно точное движение, один удар, чтобы разукрасить еврейскую физиономию Косточки. Зеленка с трудом проглотила этот невыносимый позор, быстро метнувшись в сторону и лихорадочно натягивая на себя одежду. Только сейчас почему-то начало доходить до воспаленного мозга гопницы, как далеко она зашла и что если это маленькое чмо позволит себе раскрыть рот и что-то ляпнуть… Зеленка остановилась, бросила один резкий взгляд в сторону Косточки.

Блять, ну пиздец теперь! — зашипела она, кое-как нацепив на себя толстовку. В заброшенном здании становилось прохладнее: вечер отступал, на улицы выходил ночной мороз, который так и норовил ущипнуть мелких жидов за их обнаженные члены.
Зеленка поморщилась. Перед глазами мелькнула картинка, описывающая недавние события. Было немного стыдно, но, скорее по той простой причине, что она не смогла проконтролировать саму себя и завалила Косточку. Отжарила. Сама не ожидала от себя, что умеет вот так вертеть на вертеле маленьких жидов.

Жизнь непредсказуема. Косточка мог гордиться собой, однако об это Зеленка, конечно же, умолчала. Она смотрела на него с презрением. Пиво выветрилось, остался только шлейф, который отдавался глухой болью в висках: Олеся нервничала, если бы она в такие моменты грызла ногти, то уже искусала их до крови.

Ей следовало бы уйти поскорее отсюда, позорно поджав хвост, но, черт возьми, бежать из-за этого? Серьезно? И от кого еще бежать… Зеленка отвернулась. Вздохнула. Выдохнула. Снова вздохнула. Залепить ему по морде? Смысла нет особого — все равно не осмелится никому ничего рассказать. Пригрозить? Можно, да как-то не хочется, слишком много внимания будет.

Олеся повернулась, скользнула взглядом по несчастному тельцу, которое недавно так жестоко отымела
.
Ты не знаешь меня, а я тебя. Проходи в школе мимо, сечешь? — выражение ее лица говорило: «Только пикнешь — урою», но в голосе слышалась усталость, а еще Зеленка в самом деле замерзла. Пнув в сторону Косточки жестяную банку, Зеленка поспешно ретировалась домой. Некоторое время она в цехе не появится, пока дурь из глупой зеленой башки окончательно не выветрится.

Отредактировано Олеся Косенко (2017-12-31 22:47:59)

+2

19

Похоть, вытесненная из головы под натиском возвращавшегося вместе с холодной лихорадкой здравомыслия исчезла, больше никак себя не проявляя, а мысли на короткое время заняло всего одна, по-своему забавная для обстоятельств мысль: «Черт, вот теперь я наверняка простыну». Словно в подтверждение собственной догадки шмыгнув носом, Косточка отполз от Зелёнки еще дальше – поближе к своим джинсам, – и, подтянув те рукой, напряженно принялся следить, как девушка марает его спермой ткань и без того не поскупившегося собрать на себя с пола всю грязь свитера.
Надевать такой уже не хотелось. Однако более выгодных альтернатив, очевидно, не было – без свитера еще холоднее, чем в нем, да и странно будет заявляться так домой – очередного скандала с буйной еврейской мамашей ему не хотелось. По крайней мере, не сейчас. По крайней мере, пока он еще зациклен на Зелёнке и случившемся в злосчастном цеху. Злосчастном ли?.. Он до сих пор не мог с уверенностью ответить сам себе, понравилось ли – слишком сильно было чувство стыда и слишком упорно не хотело стихать. А что же касается последнего аргумента в пользу использования свитера по назначению...
Не хотелось бы оставлять свою любимую одежду на узнавание местным завсегдатаем – мало ли, чем обернется для вороха городских сплетен подобная улика.
– Ну... могло быть и хуже... – с искренним недоумением в глазах заявил Косточка, будто бы не понимал, из-за чего на него так злятся. Хотя, конечно же, прекрасно понимал. Просто привычная жизненная позиция «Ну, вот это всяко лучше, чем если бы перед этим я сделал еще и вот так...» не позволяла ему познать всю степень вины, возложенной бушующей от негодования Зелёнкой.
Можно подумать, был особый выбор. Не в супермаркете же, честное слово.
– Не бойся, я умею держать язык за зубами, – как бы в ответ на немой вопрос Олеси – или безмолвную угрозу, присутствие которой читалось теперь даже в простом движении ее глаз, – проронил Косточка, наспех одеваясь и почти что запуганно кося взгляд на гопницу: так обычно выглядят жертвы изнасилования сразу после соития с маньяком, вот только виду юноши не доставало чего-то еще для максимальной достоверности картины. Возможно, смешанной с обидой злобной ненависти к Зеленке. Выглядел он беспокойным, обескураженным, уставшим – но не расстроенным.
– Я никому не скажу, – еще раз пообещал парень, невольно дернувшись от посетившего его под выражением лица Зелёнки испуга.
С кислой миной натянув свитер, в ином случае с удовольствием этого не делая, девятиклассник осознал, насколько же сильно болит каждая клеточка его тела, особенно – плечи и поясница, явно запечатлевшая память о первом сексе несколькими порезами битого стекла. Помимо боли чувствовалось еще что-то мерзкое, словно зародившееся где-то внутри истерзанного бешеной скачкой тела, заворачивающееся теперь в наполняющие его органы; чувствовался холод – такой живой, как если бы действительно воплотился в материальное естество, с распростертыми объятиями бросившееся навстречу подростку; а еще хотелось есть. Не просто есть – «жрать», как самый настоящий чёрт.
К счастью, до дома Косточки отсюда было не очень далеко. Но, в компании морозной хватки и удручающе-навязчивых мыслей, свивших себе гнездо в голове с момента «прощания» Зелёнкой, обратный путь предвещал оказаться чрезмерно долгим.
Это вообще норма – думать, что втюрился в гопницу из-за одного только случайного секса?..

+2


Вы здесь » ЭНСК » Завершенные эпизоды » 06.12.2006 Кровь и бетон


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC